Вадим Давыдов. Dixi.

В полях за Вислой сонной
Лежат в земле сырой
Серёжка с Малой Бронной
И Витька с Моховой.

А где-то в людном мире
Который год подряд
Одни в пустой квартире
Их матери не спят.

Свет лампы воспалённой
Пылает над Москвой
В окне на Малой Бронной,
В окне на Моховой.

Друзьям не встать. В округе
Без них идёт кино.
Девчонки, их подруги,
Все замужем давно.

Пылает свод бездонный,
И ночь шумит листвой
Над тихой Малой Бронной,
Над тихой Моховой.

Закончился май две тысячи десятого. Следующий май, май две тысячи одиннадцатого, будет уже в новом десятилетии — втором десятилетии двадцать первого века. Десятилетии, в котором (как, собственно, и нынче) «довлеет дневи злоба его». Десятилетии, в котором до Победы уже никому не будет никакого дела.

Лень искать ссылку — боюсь, их будет немало. Со всех сторон раздаются голоса: 70-летие Победы будет отмечаться куда более скромно, если будет вообще. Приводятся неопровержимые калькуляции: в 2015 году последним призывникам Великой Отечественной, рождённым в 1927 и 1928, будет под девяносто. Остальные — ещё старше. Тех, кто воевал — действительно воевал — останется буквально пара сотен.

Отчего-то никому из высоколобых математиков не приходит в голову, что в 2008 году 90-летие победы в Первой Мировой войне отмечалось державами-победительницами более чем торжественно — при том, что живых ветеранов осталось не 1000 и даже не 100, а всего-навсего 10 (десять).

Откуда же берётся вышеупомянутый пессимизм? Да всё оттуда же — из ненависти. Не мир хочет забыть Победу — они хотят стереть память о Победе. При этом они готовы помнить всё, что угодно, вплоть до годовщины какой-нибудь мумбоюмбской «революции», суть которой заключалась в том, что одна шайка африканских бандитов перебила все остальные, захватила власть и провозгласила прогресс и процветание, на деле представляющее из себя кровавый трайбализм, непрекращающуюся резню как чёрных, так и белых, не успевших унести ноги из «рая», нищету, голод, иммунодефицит у 50% населения, холеру и 300 000 % инфляции в год. Всемирная «значимость» такой «революции» для них неизмеримо важнее победы над гитлеровцами.
   
Дорогие товарищи с фрагментированной памятью. Победа — не только (и уже давно) не советский праздник. Это народный праздник, хочется вам этого или нет. Армяне не только не стыдятся помнить о геноциде, который начался больше 100 лет назад, но и не позволяют забыть о нём всем остальным. А тем, кто не знает — поведать, с музыкой и картинками. Евреи не только сами никогда не забудут о Шоа, но и не дадут это сделать тем, кому очень хотелось бы. Память — залог вечности и оружие человечности, извините за банальную рифму. Я лично считаю тех, кто в День Победы рассуждает о том, что никакой победы не было, преступниками. Повторяю: те, кто навязывает обществу (не только в России) самоубийственный нарратив — «Победа это поражение» — преступники. Они ничем не лучше католического епископа, проявляющего поразительную для его сана и образования солидарность с Махмудонежидом в деле отрицания Холокоста, или турецкого премьера, заявляющего, что никакого геноцида армян не было. Все эти люди — преступники. Преступниками являются и швондеры, которые сетуют на недостаточное внимание русских к вопросу о Холокосте, но бьются в конвульсиях, стоит заговорить о Победе. Может, оттого и пена из пасти, что — «взаимоисключающие параграфы»?


Стихотворение Евгения Винокурова очень страшное. Недаром в его песенном варианте, созданном три года спустя, в 1958, последнее четверостишие заменено оптимистическим:

Но помнит мир спасённый,
Мир вечный, мир живой
Серёжку с Малой Бронной
И Витьку с Моховой.

К сожалению, ничто не происходит само собой. Для того, чтобы спасённый мир хоть что-нибудь помнил, нужно как минимум не давать ему забыть самое важное: кто, когда, как и — какой ценой. А делать это в наше время очень трудно. Почему — объяснил почти полвека назад сам Винокуров.

Потеря пафоса

Лёгким горлом поётся сегодня на клиросе певчим.
А в подвалах горит воспалённость на лицах гуляк.
Только ночь холодна, только ночи похвастаться нечем.
И на древнем барокко потрескался лак.

Где же пафос достать? Может, дать объявленье в газету?
Где простёртые длани? Где молний удар из очес?
Люди мерно жуют, путешествуют, ссорятся. Нету!
Всё на месте, как было. Но пафос исчез!

Как случилось, что пафоса вдруг оскудели запасы?
Не запасы урана. И не запасы угля...
И выходит актёр. И, как фокусник, делает пассы,
И уходит он, зала не расшевеля.

А чего там кричать? Ну, чего горячиться?
Ироничность и тонкость? Да я ведь их тоже ценю.
Но нельзя же иронией жить! Это только горчица,
Лишь приправа. А, собственно, где же меню?

Прежде, словно меха, раздувавшие горны,
Поднимались манишки. Но пафоса нет и следа.
Ведь летящие волосы нынче и ложны и вздорны?
Пафос вышел, как в трещинку тихо выходит вода.

Писем пылких не шлите. Бросайте сухую открытку.
Не летите стремглав, а ползите, слегка тормозя...
Тот поплатится жизнью, кто сделать способен попытку
Стать высоким, когда быть высоким нельзя.

Что ж. Пафос умер, свободу посадили на цепь, честь, совесть и справедливость ничего не стоят, потому что не дают дивидендов. Но мы-то ещё живы? Или уже нет?

Крестились готы... В водоём до плеч
Они входили с видом обречённым.
Но над собой они держали меч,
Чтобы кулак остался некрещёным.

Быть должен и у кротости предел,
Чтоб заповедь смиренья ни гласила...
И я кулак бы сохранить хотел.
Я буду добр. Но в нем пусть будет сила.